Должен ли музей лишь собирать, хранить и популяризировать объекты культурно-исторического наследия, или он должен ставить животрепещущие вопросы современности и искать на них ответы вместе с обществом? Имеет ли музейщик право проэкспонировать все, что может прийти в голову в любой момент жизни, или ему надлежит поступать более взвешенно? Тут уж недалеко и до того, чтобы припомнить: «Тварь ли я дрожащая или право имею?!» Но воздержимся от этого до поры. Есть предварительное ощущение, что проблема залегает вовсе не там, где кажется.
Периодически вспыхивающие страсти по поводу дозволенного и недозволенного в музее побуждают нас обратиться к смысловому полю границ, запретов и долженствований. В частности, можно вспомнить, что Зигмунд Фрейд полагал отказ и запрет себе источником морали. Действительно, мораль возникает не там, где я себе разрешаю, а там, где я себе запрещаю, провожу границу дозволенного, ставлю ограничения. Поле дозволенного может быть просторнее или теснее, но совсем обойтись без очерченных границ невозможно.
В последние два года мне довелось осваивать некоторую область практики, формально относящуюся к психотерапии. Вместе с ней пришлось осмысливать и общеидеологические основания этой профессиональной сферы. Надо заметить, тут обнаружилось большое родство с тем, чем занимаемся мы с вами. Надеюсь однажды рассказать об этом подробнее, а сейчас упомяну лишь то, что непосредственно относится к сегодняшней теме.
Так вот, во многих психотерапевтических подходах первичный этап работы – это выставление личных границ клиента. Невозможно работать с личностью, Я, самостью или как то ни назови, не очертив это четкой границей: до сих пор – мои ценности, моя территория, моя ответственность; от сих – иные ценности, другие территории, чужая ответственность.
Могут ли и должны ли границы личности подвергаться пересмотру? Скорее да, чем нет. Однако резкое взламывание этих границ всегда и по определению чревато психотравмой разной степени тяжести. Конечно, на белом свете есть достаточно охотников прокладывать жизненный путь сквозь свои и чужие катастрофы, однако гуманитарно-корректная работа с границами – это именно работа: медленная, вдумчивая и ответственная.
Но вернемся к музею. Можно припомнить истории последнего времени, где, так или иначе, возникала тема запретного. Тут обнаружится большое разнообразие сюжетов.
Среди них найдутся очень простые. Вот, например, выставка «Запретный город Гугун в Кремлевском музее». Запретным этот город был давным-давно, и в другой стране, но название, сохранившееся до наших дней и использованное на афише, будоражит внимание и привлекает публику.
А вот музей «Запретная зона» в городе Угличе: тюремная камера и, соответственно, предметы тюремного быта. То же слово с тем же эффектом – в названии, но, кроме того, еще и расширение круга привычных объектов экспонирования. Действительно, тюремная среда вне контекста общественной скорби о жертвах тех или иных репрессий – это явная, пусть и небольшая, и не слишком болезненная, но все же подвижка границы допустимого для музея.
Можно заметить, что уже упомянутый контекст общественной скорби существенно облегчает и оправдывает такого рода тематическое расширение музейной деятельности. Точно так же музею будет много проще экспонировать какие-нибудь потенциально раздражающие субкультуры, если их участники тем или иным образом пострадали: человеческая боль и сочувствие к ней повышают шансы на понимание и принятие.
Итак, одна из проблемных зон – это включение в круг объектов музейного экспонирования социальных маргиналий: субкультур, низов общества, разного рода меньшинств.
Другой поворот темы запретного: эротика в музее. Скажем, выставка «Любовь и эрос в античном искусстве», прошедшая недавно в ГИМе. На нее поступали и такие, вполне предсказуемые, отзывы: «Вакханалии не место рядом с храмами». С одной стороны, трудно согласиться с тем, что «любой запрет вызывает нездоровый интерес и противодействие». Скорее скажу, что любой запрет может быть принят внутренне, в зависимости от обстоятельств. Но, с другой стороны, упоминание храма в этом контексте для многих также может оказаться сомнительным: и в силу того, что правомочность отождествления музея и храма не так уж самоочевидна, и в силу самой широты храмовой практики в разных культурах, включавшей в себя ритуальные сексуальные акты, храмовую проституцию и т.п.
Примечательно, что, отстаивая правомочность упомянутой выставки, заместитель директора музея ссылается на сакральное, культовое измерение экспонируемых объектов. Логика понятна: в музее как месте проживания высоких сущностей вроде бы вполне правомочно экспонировать сакральные объекты. Аналогичные объекты, лишенные сакрального значения, лишаются и прав на выставление в музейных стенах.
Кстати сказать, в том же интервью совершенно напрасно поставлена под сомнение сакральная природа современных граффити с аналогичными изображениями. Безусловно, такие граффити – это, сознательное или бессознательное взывание к символам торжества жизни, аллюзия к их архетипической мощи. Но поскольку они не принадлежат к древней и, безусловно, принятой культуре, то возможность их музейного экспонирования покажется несравнимо более раздражающей.
Вспоминаю другой проблемный сюжет присутствия «материально-телесного низа» в музее: выставка против абортов, представленная на одной из Красноярских биеннале. Она была предельно натуралистичной и оставляла сильное ощущение своей неуместности в музейных стенах. И вовсе не потому, что речь идет о боли, крови и гибели человеческих эмбрионов. Никакая, сколь угодно экспрессивная, выставка не способна отменить аборты как социальное явление или снизить их количество. Это слишком сложная проблема, чтобы она могла быть решенной простыми средствами. И ощущение неуместности выставки в музейных стенах рождалось как раз от примитивности авторского подхода.
А рядом стояла другая выставка, предельно лаконичная: в абсолютно темной комнате экспонировался… стук сердца эмбриона – существа, пребывающего между бытием и небытием, абсолютно зависимого от воли матери, которая может дать ему право на жизнь, а может отказать. Мерный звук, раздававшийся во тьме, говорил о тайне зарождения жизни, о ее предельной хрупкости и, одновременно, невероятной мощи. И оставлял ощущение совершенно полноправного присутствия этой выставки в стенах музея.
Но, в общем и целом, жизнь человеческого тела – материя явно не из высоких, и пропуск на вход в музей она получает всегда с оговорками. Скажем, высокий общественный статус наук, в том числе естественных, позволяет посвящать экспозиционные сюжеты анатомии и физиологии, – в специальном, академически стерилизованном виде. А, например, демонстрируемый музеем La Villet видеофильм, подробно документирующий процесс родов, воспринимается уже как действие вызывающее, музейно-авангардистское. Несколько смягчает ситуацию как раз общий контекст естественнонаучного музея.
И, наконец, наиболее остро дискутируется присутствие в стенах музея современного искусства, особенно в том его изводе, что принято называть актуальным искусством. Удивительного в том немного, ведь по своему предназначению они в точности антиподы.
Музей хранит признанные культурные ценности – образцы, эталоны, отлившиеся в веские и внятные объектные формы. Актуальное искусство производит и опробует еще не ценности, но смыслы, из которых перейти в разряд признанных ценностей сможет лишь исчезающе малая часть.
Этот процесс можно сравнить с золотодобычей, где драгоценные крупицы вымываются из огромного количества шлака. Оттого общий поток актуального искусства оказывается очень мусорным, и его проявления в стенах музея интуитивно отторгаются профессионалами и публикой.
Мусорность бывает особенно наглядна в тех случаях, где актуальное искусство помещается в среду традиционного музея с целью придания ему будоражащей пикантности. Помню, как однажды на презентации подобных опытов, проходящих в стенах Британского музея, кто-то сравнил увиденное со стаей мелких насекомых, паразитирующих на туше огромного динозавра.
Эта метафора, весьма жестко характеризующая обоих участников процесса, полезна в качестве отрезвляющего лекарства от эйфории экспериментаторства. Да, разумеется, “every art once was contemporary”, как пишет на своей визитке один из кураторов, играющих на этом поле. «Любое произведение искусства однажды было современным» – не особенно ловкий стилистически, но достаточно точный перевод. Но не любое смогло дотянуться до потомков, и ничего удивительного в том нет.
Нужно обладать безграничной наивностью, чтобы верить, что сражения на этой земле под этим небом идут за ресурсы. Единственно реальные битвы – не на жизнь, а на смерть – идут на поле ценностей. Все материальные аспекты бытия от этого вполне производны. И музей, по самому высшему счету, является пантеоном для победителей.
Так что если кому-то захотелось бы спроектировать совершенно термоядерную смесь, то этот кто-то должен был смешать в одной колбе музей и те образцы актуального искусства, которые ставят под сомнение ценности достаточно большого масштаба.
И вот критики пишут, что современное искусство, было, растерялось, преступив все запреты и нарушив все границы, да тут ему на помощь пришли религиозные неофиты, обеспечив необходимую энергетику конфликта посредством выставления границы, предельно жесткой. Тут думаю: а нуждаюсь ли, например, лично я в том, чтобы мне «погранично пощекотали нервы»? Да не особенно. Ощущение полноты жизни совершенно присутствует и без этой щекотки.
Узнаете? Конечно. Нашумевшая история в Музее Сахарова, выставка «Осторожно: религия!».
Факт личной истории: в 2003-м году музей запросил оценку происходящего от профессиональной организации – ассоциации «Открытый музей» (АОМ). Для начала я спросила мнение членов Координационного совета АОМ. Их было на тот момент десять человек. И как, вы полагаете, распределились голоса? Совершенно верно. Пятеро из них, нерелигиозные и невоцерквленные люди, считали, что нам следует энергично поддержать музей в его противостоянии церкви. Другие пятеро, религиозные и воцерквленные люди, сдержанно отметили, что они считают задетыми себя лично и верующих в целом и полагают, что нам следовало бы заявить об этой позиции. Кроме того, было очень заметно, что малейшее углубление в тему одинаково лишает самообладания и трезвости рассудка обе стороны баррикад. Мы сообщили о результатах голосования руководству музея, и оно решило приостановить свое членство в АОМ. Проводить опрос в ассоциации из 50-ти музеев у меня на тот момент не достало времени и сил. Полагаю, что процентное соотношение ответов было бы примерно таким же и по тому же принципу.
Что можно было сделать в этой ситуации, когда водораздел пролегал абсолютно жестко и дискуссии практически не подлежал? Мы с коллегами посвятили целый журнальный номер, весь, от первой до последней страницы, тому, что такое хорошо и что такое плохо применительно к подобным коллизиям (журнал «Открытый музей», №1-2/2004).
Сама ситуация в Музее А.Д. Сахарова имела развитие, и вновь не столь конструктивное, как хотелось бы видеть. Обдумывая эту статью, трудолюбиво читаю стенограмму дискуссии по поводу следующей выставки «Запретное искусство». И вновь нисколько не удивляюсь тому, что дискуссия, конечно же, не удалась. Не прогнозирую удачных дискуссий на этом поле и в дальнейшем, увы.
Однако же любая, самая трудная ситуация может как минимум сфокусировать нас на определенной проблеме и помочь увидеть в ней не только злобу дня, но и полезные дихотомии, способные, при вменяемом к ним отношении, структурировать профессиональную практику.
Давным-давно, в одном из сборников Института культурологии, мне попалась статья с весьма выразительным названием: «Музей: храм или форум?». Это было настолько по существу, что я периодически принималась искать другие тексты этого автора – канадца Дункана Камерона, но, к сожалению, ничего так и не нашлось. Так что для русского музейщика он остался автором одной статьи – но какой!
Камерон, действительно, максимально точно обозначил ту коллизию, что связана с образом музея в общественном сознании прошлого и нынешнего века: следует ли музею быть хранилищем абсолютных и внедискуссионно высоких ценностей, или он должен все в большей степени становиться площадкой для дискутирования, опробования, адаптации ценностей новых, непривычных, расширяющих горизонты?
Конечно же, музей не является храмом. Кстати, воспользуюсь случаем, чтобы отослать читателей к великолепной книге: Шариф Шукуров, «Образ храма», Москва, Прогресс-Традиция, 2002, – и к рецензии на эту книгу Владимира Малявина в журнале «Открытый музей.
Однако мы ощутим между храмом и музеем вполне определенное родство, если считаем, что музей имеет отношение к безоговорочно высоким ценностям, что происходящие в нем события и действия очень сходны с ритуалами, и даже, быть может, человек в музее так или иначе вступает в контакт с вышними силами. Это более привычное представление, большинство посетителей и музейных профессионалов ориентированы именно на него.
В менее распространенном, но достаточно правомочном представлении музей скорее близок форуму, то есть может и должен служить площадкой для общественных дискуссий по злободневным вопросам современной культуры и социальной жизни. Именно к этому представлению неявно апеллирует Музей Сахарова в своих попытках развернуть прения по вопросу взаимоотношений церковного и светского в современной России.
К сожалению, само представление о музее-форуме в общественном сознании практически не артикулировано, и работа в этом направлении требует, на мой взгляд, более взвешенной стратегии. Один из возможных вариантов движения может состоять в том, чтобы в музеях появились особые, выделенные пространства для злободневных экспозиций и дискуссий, и обустраивались бы особым образом, в отличие от пространств-сокровищниц. Вариант наверняка не единственный и, быть может, не самый верный. Но совершенно очевидно, что артикулированное различение музейных функций и пространств пошло бы на пользу делу.
Итак, Дункан Камерон предполагает, что современный музей в поисках самоопределения неминуемо тяготеет к одной из двух моделей: храма либо форума. Кстати, примерно по такому же принципу наш российский коллега В.Н. Сорокин в свое время классифицировал сегодняшних музейных работников, подразделив их на (храмовых) жрецов и тусовщиков (коммуникаторов на форумных пространствах).
И если подвергать сомнению модель музея-форума, то в любом случае нам придется ответить на вопрос: если не в музеях, то где именно должны быть такие пространства для общественных дискуссий? Ведь нужда в них совершенно очевидна! И доводы в пользу того, чтобы дискуссионные площадки появлялись именно в музеях, на мой взгляд, достаточно сильны.
Я бы сформулировала это так: если дискуссия проходит под крышей музея, то у нее есть шансы состояться в свете высших истин, в контексте больших культурных ценностей. Это может, действительно, придавать действию масштаб и достоинство, однако требует немалых усилий по удержанию высокой планки и в подготовительном процессе, и во время самой дискуссии.
При этом предметно-пространственная среда музейной экспозиции, в потенциале такая выразительная сама по себе, безотносительно к словам, которые могут быть сказаны по ее поводу, является главным и, собственно говоря, уникальным инструментом культуртехнической работы. Но только в том случае, если планка, и вправду, удержана высоко.
Что же до вопроса о миссии сегодняшнего музея и критериях оценки его работы, то у меня есть свой собственный, глубоко личный ответ, который, возможно, подойдет не каждому. Формулирую так: музей служит возобновлению полноты Универсума. Это и есть мой приватный камертон для настройки восприятия, то, что позволяет оценивать и осмысливать увиденное в музее и вокруг. Поясню контекст, выношенный личным опытом, перевалившим уже за середину жизни.
Переход от Средневековья к Возрождению ознаменовался онтологической ампутацией: из целостного образа трехчастного универсума были изъяты мир горний и мир инферно. С этого времени человечество движется в оставшейся ему плоскости срединного мира, осуществляет экспансию вширь: эпоха великих географических открытий, развитие техники, оптики – микро- и макромир и т.п. А ведь до исхода Средневековья это было простой человеческой обыденностью: представление о том, что срединный мир – только часть целостного Универсума.
Современное буржуазное общество – апофеоз срединного мира, торжество здешнего, материально-плоского, натурального. Это похоже на жизнь в доме, где потолок в точности равен твоему росту – там будет реально не хватать воздуха, несмотря на любой степени просторность помещения по горизонтали. А художник, выпустивший из поля зрения замысел Создателя, слишком сильно рискует упереться взором в банку из-под супа Кэмпбелл.
Про такие сюжеты мой хороший друг, эксперт международного класса в сфере культурного туризма, повидавший, кажется, все разновидности человеческой безнадежности на земном шаре, со страстью восклицает: «Enough! Достаточно! Вот слово, которое нужно усвоить современному миру!»
А для меня вопрос в том, где мы проводим границы реальности. Возможно, движения вширь, и вправду, уже достаточно. Есть ощущение, что человечеству «подрезали» вертикаль, для того, чтобы оно могло освоить срединный мир полностью и основательно. Возможно, теперь наступает время возвращения к полноте Универсума на новом витке. И если так, то музей – один из главных инструментов возвращения человечества к самому себе.
Но об этом – в следующих номерах журнала.