Харар – Шейх-Хусейн. 5-25 июня 1913 г.
Мусульманские рукописи, привезенные Гумилевым из Харара, сохранили его карандашные пометы, которые содержат ясное указание на то, что главной целью задуманной им экспедиции было посещение серии мусульманских святых мест. 5 июня небольшой караван Гумилева выступил по направлению к «Эфиопской Мекке» – знаменитому мемориальному комплексу Шейх-Хусейн.
И помчались один за другими они,
Точно тучи в сияющей сини,
Ночи трижды-святые и странные дни
На широкой галлаской равнине[1].
Из путевого дневника[2]:
«Шли 6 часов на юг; пологий спуск в Аниа; дорога между цепью невысоких холмов; колючки и мимозы; странные цветы – один словно безумный с откинутыми назад лепестками и тычинками вперед. <...>
Жара смертельная. Ашкеры бунтуют. Успокаиваю их обещаньем кормить их в пустыне. Идем среди колючек. Потеряли дорогу. Ночь без воды и палатки»
Я рассказываю тебе,
Овладев рукою твоей,
О чудесной, как сон, судьбе,
О твоей судьбе и моей.
Вспоминаю, что в прошлом был
Месяц черный, как черный ад,
Мы расстались, и я манил
Лишь стихами тебя назад[3].
Эти строки появились много позднее, но думается мне, что не будет большим преувеличением, если мы представим лежащего без сна поэта, который под острозвездным африканским небом думает о любимой и прислушивается к ритму, стучащему в висках.
«Через полчаса красивого пути достигли Уаби, которая разлилась. Кричали и стреляли, чтобы спугнуть крокодилов, потом пустились вплавь. Крокодилы кружились тут же и пугали мулов, которые начали тонуть и нестись по течению. Со всех сторон гремели выстрелы. С Коли, мул которого опрокинулся, крокодил сорвал гетру; другого мальчика он схватил за шаму. Мокрые мы вылезли и долго голые сушились на берегу. Потом ловили рыбу. <...> У меня лихорадка и почки. Пить нечего»[4].
«Уже видно Шейх Гуссейнову гору; перешли большой овраг, очутились в коле, равнине. Шли 6 часов»[5].
Восемь дней от Харрара я вел караван
Сквозь Черчерские дикие горы
И седых на деревьях стрелял обезьян,
Засыпал средь корней сикоморы.
На девятую ночь я увидел с горы
— Этот миг никогда не забуду —
Там, внизу, в отдаленной равнине, костры,
Точно красные звезды, повсюду[6].
Шейх-Хусейн, 25-27 июня 1913 г.
И сегодня Шейх-Хусейн, несомненно, – один из наиболее интересных исламских центров в Северо-восточной Африке. Мемориальному комплексу почти 500 лет. Он посвящен человеку, который в XIII веке принес ислам местным племенам. В ежегодном паломничестве к гробнице Шейха Хусайна принимают участие многие тысячи человек.
«Это огороженное высокой каменной стеной кладбище с каменным домиком привратника из Джиммы снаружи. Сняли обувь, камни кололись. Выбеленные снаружи домики не штукатурены внутри. Лучший дом – круглый гроб Шейха Гусейна, потом есть гробница его сына, дочери, шейх Бушера (сын шейха Магомеда), шейх Абдул Кадир и знатные галласы. Вечером писали историю Шейх Гуссейна с хаджи Абдул Меджидом и Кабир Аббасом»[7].
Помимо свидетельств о многочисленных чудесах святость этого места связана с тем, что при определенных условиях паломничество к мемориальному комплексу Шейх Хусейн заменяет обязательное для каждого мусульманина посещение Мекки – хадж. Многие из ритуалов, практикующихся в Шейх-Хусейне, напоминают об этом: и святой камень, которого нужно коснуться, и оставшиеся на камне следы мулла Шейха Хусейна, напоминающего верующему историю о ночном путешествии Мухаммада в Иерусалим и его вознесении на небеса с помощью крылатого верхового животного – ал-Бурака, и пещера, в которой по преданию Шейх Хусейн, как и некогда пророк Мухаммад, провел 40 дней, и ритуальное кидание камешков… Святая земля, взятая близ мемориального комплекса, как особая реликвия, рассылается вo многие из мусульманских областей Африки.
Сегодня ближайшая гостиница расположена в трехстах километрах от Шейх-Хусейна. Проселочная дорога сначала бежит вдоль высушенной солнцем равнины, затем начинает подниматься в гору, становясь все круче и круче. Вот перед нами и плоская вершина горы, которая по преданию была перенесена сюда из Аравии по воле святого. Вдоль пустынной дороги – небольшие плантации кофе.
Неожиданно из-за поворота показались ослепительно белые стены мемориального комплекса. Оставив машины на небольшой площади пред ним, мы пошли знакомиться. Вскоре в окружении свиты из дома вышел грозный на вид шейх, надзирающий за священным местом. Он, нахмурив брови, взмахнул перед нами шашкой, но тут же заулыбался. Завязался разговор на смеси амхарского и арабского языков. Когда мы не понимали друг друга, то шейх обращался на своем родном языке – оромо – к своему помощнику, тот переводил фразу на амхарский. Окончательно лед сломался, когда мы подарили шейху фотографии его прадеда, сделанные экспедицией Гумилева в 1913 г.
И таинственный город, тропический Рим,
Шейх-Гуссейн я увидел высокий,
Поклонился мечети и пальмам святым,
Был допущен пред очи пророка.
……………………………………
Я склонился, он мне улыбнулся в ответ,
По плечу меня с лаской ударя,
Я бельгийский ему подарил пистолет
И портрет моего государя[8].
Девчонки и мальчишки, толпившиеся вокруг нас, ненадолго исчезли и вскоре вернулись, щеголяя праздничной одеждой и яркими украшениями.
На работу в Шейх-Хусейне у нас было отведено два дня, и первый целиком ушел на знакомство с мемориальным комплексом. Сбросив обувь, мы переступили порог заповедной территории, и тут же вспомнили полевой дневник Гумилева – как и почти сто лет назад, наши ступни немедленно пронзили десятки крошечных иголок, устилавших сухую землю.
Мы попросили хранителя священного места рассказать нам о нем перед видеокамерой. Шейх, окруженный свитой, возложил на себя все приличествующие для такого необычного события регалии и гордо ответил: «Всякий человек, все люди приходят сюда ради Главы мудрецов. Для паломничества к нему приходит и мусульманин, и христианин, и иностранец, вэки фэта приходит[9], всякий человек! Всякий в мире, в этом мире сотворенный человек приходит к нему... Не то, что человек – даже гиена приходит! Даже лев! Во время его праздника даже птицы прилетают! Ведь шейх Хусейн – как отец для всех: и для мусульман, и для христиан. Он, Глава мудрецов, как отец для всего мира, всего этого мира, все те, кто его любят, приходят для паломничества, он равен для всех».
«Что ищут, и что обретают здесь паломники?» – спросили мы.
«Кто приходит? У кого нет детей, и они получают благословение, обретя ребенка, они возвращаются сюда. Заболевший, который ходил и ходил ко многим докторам и ослабел, придя сюда, исцелившись, вновь возвращается…Если у кого-то умер сын, то он говорит: «Глава мудрецов, оживи его ради меня! Если оживишь его для меня, я приду, неся на голове камень, встану у ворот и буду рассказывать о твоем великом чуде». Сказав так, поклявшись, он возвращается с исцеленным ребенком, неся этого ребенка и неся камень на голове. Другой говорит: «Глава мудрецов, дай мне от благ этого мира!» – и вскоре он возвращается, получив от благ этого мира, купив машину, открыв магазин, открыв лавку – среди приходящих есть и такие. Тот, который желает власти по воле и мудрости Главы мудрецов, говорит: «Дай мне власти!». Потом, став начальником, и придя сюда, рассказывает – есть и такие».
Если мула в лесу ты не можешь найти,
Или раб убежал беспокойный,
Все получишь ты вдруг, обещав принести
Шейх-Гуссейну подарок пристойный[10].
Застучал барабан, вступила резкая флейта, и сначала сам шейх, а потом и все окружающие затянули древний гимн, посвященный величию и славе святого.
Как и во времена Гумилева, благочестивые паломники, придя на поклонение в Шейх-Хусейн, испросив желаемое, повязывают на ветвях деревьев, на деревянных оконных решетках яркую тряпицу. Если желаемое исполняется, то паломник должен вернуться и развязать узел. Паломников – многие тысячи. Не развязанных узелков не так и много.
На следующий день мы приехали, чтобы пройти дорогой паломников и увидеть ущелье, полное, для знающих, напоминаний о чудесах святого.
Гумилев писал в своем полевом дневнике:
«Есть зеленый пруд, вырытый Шейх. Гуссейном с целебной водой. <...> …клочки одежды, чтобы иметь детей… <...> Утром пошли в обрыв смотреть место чудес. Видели пещеру, где он жил, и там беременную женщину и змею и святилище. Потом еще две пещеры во второй дыре, где пролезает только безгрешный; пролез А. М. и я <...>. Камень на дне обрыва, где Шейх Гуссейн молился, когда к нему пришел его любимый ученик и слетел с высоты 40 саженей. Потом после тяжелого сна фотографировали книгу и город»[11].
Когда мы вновь добрались до Шейх-Хусейна было часа три дня. С белесого неба нещадно палило солнце. Оставив машины на прежнем месте, мы, в сопровождении шейха, его совсем юной жены и нескольких помощников, медленно стали подниматься в гору. Подъем, а затем спуск занял часа полтора. Нас, как и всех приходящих сюда, поразил циклопический пейзаж священного ущелья.
Временами я слышал у входа пещер
Звуки песен и бой барабанов,
И тогда мне казалось, что я Гулливер,
Позабытый в стране великанов[12].
Пульс гудел в висках, рубаха промокла от пота. По узкой тропинке высоко над нами ловко пробиралась большая стая обезьян. Они шли на водопой к зеленому пруду, испив воды из которого Гумилев тяжело заболел. Вот и камни причудливых форм, представляющие окаменевшую беременную грешницу и змею. В глубокой тени – камень с ложбинками, представляющими застывшие во времени следы копыт мула святого. С трудом, неся штатив и видеокамеру, вдруг ставшие странно тяжелыми, обвешанные фотоаппаратами с длиннофокусными объективами, мы спустились вниз по почти отвесной пятиметровой стене. Вот и пещера, где святой в посте и молитвах провел сорок дней, вот узкий лаз из нее, сквозь который может пройти только человек, очистившийся от грехов. У Гумилева получилось. Я, втянув живот, медленно пополз к свету. Еще одно усилие, и под шутки коллег, я гордо выбрался из лаза.
Солнце быстро скатывалось с неба, окрасившегося в розовые цвета. Надо было возвращаться: шофера крайне неохотно соглашались вести машины в темноте. Здесь, с заходом солнца, принято останавливаться на ночлег.
Расщедрившийся шейх напоследок согласился показать нам старинную рукопись – житие святого: ее или подобную ей сфотографировал Гумилев много лет назад. Бросаемся фотографировать ее под хмурыми взглядами шоферов. Те, как в воду глядели: на обратном пути у одной из наших машин пробило тормозной шланг, а у второй пробило покрышку. Первый из джипов ушел вперед – чтобы не глотать пыль интервалы между машинами были достаточно большими, а дорога – извилистой. В полночь только одна из машин добрались до гостиницы, отставшие появились лишь часа через два.
Из Шейх-Хусейна Гумилев привез в Россию не только ценнейшие этнографические фотографии. Фото десятков рукописных страниц, упомянутые выше, имеют сегодня очень серьезное научное значение. После специальной обработки старинных фотографий нам удалось прочесть и перевести тексты, отснятые почти сто лет назад. Тексты, сфотографированные нами в 2008 г., позволили, во многом, восполнить лакуны жития святого, важного и с религиозной, и с исторической точки зрения.
Шейх-Хусейн – Гинир – Лагахардим. 28 июня – 25 июля 1913 г.
Из путевого дневника:
«Вышли в 11, в три встретили коровий водопой, но не остановились и потом выяснилось, что воды долго нет, и мы шли до 8 часов <...>. Последний час был подъем в темноте. С утра ничего не ели, все больны»[13].
Гинир – самая южная точка пути. Отсюда началось возвращение.
Изнурительное путешествие подходило к концу. Вскоре Гумилев вышел к конечному пункту маршрута, селению Лагахардим и неподалеку от железной дороги Джибути – Дире-Дауа, по которой начиналось путешествие.
«Как быть путешественнику, добросовестно заносящему в дневник свои впечатления? Как признаться ему при въезде в новый город, что первое привлекает его вниманье? Это чистые постели с белыми простынями, завтрак за столом, покрытым скатертью, книги и возможность сладкого отдыха»[14].
В тяжелейших условиях экспедицией Гумилева пройдено почти 1000 километров. Приобретены интереснейшие этнографические коллекции, частью почти сразу вошедшие в постоянную экспозицию. Музей получил одну из самых ранних коллекций снимков с территории Восточной Африки.
И, смотря на потоки у горных подножий,
На дубы и полдневных лучей торжество,
Европеец дивится, как странно похожи
Друг на друга народ и отчизна его[15].
Николай Гумилев отработал в Африке как профессиональный этнограф, но для всех нас он, конечно же, был и остается в первую очередь поэтом. При этом поэзия Гумилева вобрала в себя и его полевой опыт, и научные познания, полученные им в музее при подготовке экспедиции. Стихи его африканского цикла – это и есть его подлинный и поистине уникальный полевой дневник. Другого такого примера в истории отечественной поэзии нет.
Возвращение и после – 20 сентября 1913 г.
В Дире-Дауа не оказалось обещанного академией денежного перевода. Средства на возвращение пришлось занимать. Очередной российский корабль зашел в Джибути лишь в конце августа – начале сентября. Начался обратный отсчет:
Здравствуй, Красное море, акулья уха,
Негритянская ванна, песчаный котел!
На твоих берегах вместо влажного мха
Известняк, как чудовищный кактус, расцвел[16].
Вот уже и Суэцкий канал:
Стаи дней и ночей
Надо мной колдовали,
Но не знаю светлей,
Чем в Суэцком канале,
Где идут корабли,
Не по морю, по лужам,
Посредине земли
Караваном верблюжьим[17].
Колдовской Восток неумолимо исчезал за горизонтом, сохраняясь лишь сказкой в сердце:
И снова властвует Багдад,
И снова странствует Синдбад,
Вступает с демонами в ссору,
И от египетской земли
Опять уходят корабли
В великолепную Бассору[18].
Приближался миг возвращения: калитка, тенистый сад, распахнутые глаза и двери, радостная суета близких:
Я люблю, бессмертно люблю
Все, что пело в твоих словах,
И скорблю, смертельно скорблю
О твоих губах-лепестках.
Яд любви и позор мечты!
Обессилен, не знаю я —
Что же сон? Жестокая ты
Или нежная и моя?[19]
Эти стихи сложились много позже, но могло быть написаны и тогда. 20 сентября 1913 г. больной Гумилев вернулся домой. За полгода Анна Ахматова не написала мужу в Африку ни одного письма (адреса были известны: Дире-Дауа, Джибути).
Я знаю веселые сказки таинственных стран
Про черную деву, про страсть молодого вождя,