Креативные индустрии ИД


Архив Рубрики Темы

№3 (38) октябрь 2010
Краеведение: в культурных институтах, в общественной практике, в сознании

Тема номера

Михаил Немцев

Ориентация на местности. 14 фрагментов. Вместо редакционной статьи

Настройка на тему номера через несколько подводящих к ней размышлений. «Местное знание» и краеведение - основа осмысления себя в пространстве, основа опамятывания. Городская мифология и ориентация в обитаемом пространстве; образно-чувственное отношение к месту как необходимая основа проектирования развития местной культуры. Историческое краеведение и миф.

1. Тема, о которой интересно подумать – соотношение роли и функции разных видов знания в развитии самосознания местных сообществ. Это развитие, его условия, задачи, цели и перспективы – ключевая тема множества обсуждений, происходящих в России, бесспорно. После того, как регионы, города и поселения оказались во всеобщей ситуации неопределённости относительно своей судьбы, своего места в стране, в национальной и мировой истории, своих перспектив, началось ускоренное изобретение местных идентичностей.
Видимо, самое простое, с чего оно может начинаться – с поиска престижного центрального статуса; потому в России началось размножение столиц. В крупных городах это особенно заметно, поскольку столичность провозглашается здесь официально или полуофициально. Новосибирск – третья столица России, Екатеринбург – тоже третья столица. Казань – столица Поволжья, Улан-Удэ – столица Забайкалья, и так далее. Этот региональный спорт поиска и обоснования «столичности» вполне объясним тем, что часть населения страны до сих пор живёт в Империи, причём в такой Империи, где кроме метрополии нигде нет настоящей жизни. Поэтому даже привкус ощущения, что живёшь в «столице» делает эту жизнь более настоящей, то есть подлинной, аутентичной. «Столичность» – это особый способ говорить о своём городе[1]; чувствительное к местному своеобразию мышление, пожалуй, будет избегать такого говорения.

2. Вот живу я в Новосибирске, а здесь, пишут, самой большой в мире метромост… Пишут иногда с гордостью. Этот факт всегда казался мне мелким проявлением мирового абсурда. Как это неудобно – жить в городе с самым большим в мире метромостом!..

3. Вообще, наступил очень интересный период в истории социального и гуманитарного знания в России: краеведение, местные исследования постепенно становится не «последней среди равных» познавательной практикой, а достойной внимания серьёзного исследователя современной дисциплиной, даже модным занятием. Это проявляется в развитии городских экскурсий: не только гостям города, но и его жителям становится интересно (настолько, что они готовы заплатить за это) гулять по центру, заглядывать в старые дворики, медленно обходить по кругу развалины, фланировать от места памяти к месту памяти. Даже когда это делается прежде всего в поисках эстетических впечатлений (как, например, групповые прогулки со сказочницей Хельгой Патаки по Москве или участников проекта «ПРО ГОРОД» по Екатеринбургу), история места, от городской истории в целом до истории отдельно взятой башни или дворика, соединяется с другими впечатлениями от этого места, придавая им что-то вроде временного объёма. Чтение города как текста становится всё более востребованным занятием; престижно это уметь[2]
В принципе понятно, почему до сих пор, кажется, для большинства людей «краеведение» – это историческое краеведение. Публику, как правило, куда больше интересует история места, чем его ландшафтные особенности (если они не представляют собой какой-либо природный феномен, экзотику) и тем более чем факты текущего социально экономического развития (которые почему-то часто считают нужным в первую очередь сообщать чиновники, а по их примеру – создатели экспозиций краеведческих музеев). История увлекает сама по себе: чем древнее событие, тем оно кажется более значительным и подлинным. И при грамотно организованной исследовательской работе и затем правильной подаче даже недавно возникший и внешне ничем не примечательный рабочий посёлок может «извлечь из собственной истории» примечательные факты, которые образуют базу местного образа (местного мифа – о нём ниже) и просто делают его хотя бы немного более привлекательным и интересным и для приезжих (гостей) и для самих жителей. Особенно если такая реконструированная история дополняется образами окружающего пространства/ландшафта…

4. Краеведение – это обогащение местного прошлого, которое проводит специалист по местной истории, откровенное изобретение истории. Местная история вступает в игру с отношениями подлинности, «настоящести». Плотность ткани исторической памяти увеличивает состоятельность места в качестве места обитаемого. Поэтому историческое краеведение как источник жизнетворящих смыслов, буквально источник энергии естественным образом оказывается востребованным в ситуации (видно, изрядно затянувшейся) перехода российского обитаемого пространства от имперского состояния к какому-то другому (которое называть пост-имперской не хочется, чтобы не закольцевать мысленно эту историю[3]). После «сборки фрагментов бывшего СССР», как определяет трансформацию этого пространства В. Каганский[4], должно наступать состояние сравнительной самодостаточности жизни в разных местах «российского обитаемого пространства». Эффект этой самодостаточности – развитое местное самосознание, которое и основывается на местном (краеведческом) знании. Потому что больше ничем, кроме местной истории, местное будущее не запитаешь. Не интересно! Будущее не может быть интересно само по себе (уж наследники-то советского это знают). Вот как продолжение прошлого (мифологизированного прошлого, об этом ниже) оно может быть и интересно, и привлекательно.

5. Конечно, для построения этого будущего очень важны программы развития: местного, регионального, национального… Местные сообщества зачастую оказываются ресурсом для построения какого-то другого, будущего сообщества. В стране проходят форсайт-семинары[5], в ходе которых оценивается актуальная ситуация и прогнозируется вероятное развитие событий, создаётся сценарий вероятного будущего, в которое агрегированные ресурсы должны быть инвестированы. Местная история, вкупе с географией и демографией – это ресурс развития, и в качестве такого должна быть рассмотрена, оценена и рационально употреблена.
И правильно. Капитализировать – так капитализировать. Местная история есть важнейший ресурс локальной групповой и индивидуальной идентичности. Это первый тезис, а вот второй: по большому счёту, краеведение как культурная практика направлено на укоренение, связывание, укрепление подлинности, предоставление пространства для аутентичного полного бытия. И если так его понимать, краеведческое знание может быть совершенно ненаучным, даже антинаучным.

6. Другое направление употребления местной истории – это региональный брендинг. И здесь краеведческие знания оказываются в очень рациональном «обороте». Как превратить факты драматических событий прошлого либо, наоборот, спокойную осмысленность бездраматического жизни тех, кто был и действовал «здесь» когда-то, как капитализировать их наследие – это знают специалисты по региональному брендингу, гуманитарные технологи, методологи. В принципе не важно, что именно происходило здесь когда-то (если говорить об историческом знании) или каков ландшафт, поскольку интерпретация прошлого конструируется, и знания о «месте» определяются способом их употребления и подачи. Существуют технологии обретения местами собственной уникальности. Это высшие достижения современного гуманитарного рационализма.
Вопрос в том, как рациональная проектная деятельность сочетается-сополагается с мифопоэтикой места – её-то формирует краеведение как особый тип знания. Как гуманитарный неоколониализм?

7. Антинаучность – это родовая болезнь отечественного самодеятельного, «низового» краеведения, известного обычно в исполнении школьных учителей, журналистов, отставных офицеров… Людям из академических учреждений было над чем посмеяться, листая изданные этими энтузиастами брошюры. Но дело в том, что краеведы и историки хотели от истории разного; одни питались прозрачным достоверным знанием, другие – мифологическим фоном этого знания. Они хотели знать, кто первый прошёл по склону горы, на котором стоит их дом; и что с ним потом стало; если архив молчал, для полноты картины ответ на этот вопрос надо было выдумать. Так иногда появлялись причудливейшие мифы.

8. …Вот приехал в новый город, оказался в новом краю. Не только же банальным музейно-кафешным туризмом заниматься. Новый город. Улицы с незнакомыми названиями, гора какая-то. Что интереснее всего при перемещениях в пространстве? «Чем тут люди дышат». Как неповторимый человеческий опыт здесь, в этом пространстве, запечатлён и в каких образах его можно выразить – и Речь, может быть, должна идти о придании голоса. Об озвучивании и зарисовке, но прежде всего – об озвучивании. Дома говорят, улицы шепчут, реки имеют свой особенный голос. Пространство живёт своей жизнью – обитаемое или необитаемое; мистицизм тут уместен, если это мистицизм. Иначе города не отличались бы ощущением от пребывания в них. Построенный кем-то и когда-то город живёт сам по себе; вслушаться в эти невнятные местные голоса, пожалуй, полезнее, чем изобретать некие «городские и региональные бренды». Иначе бренды получаются какие-то похожие друг на друга и очень индустриальные. Это многообразные шестерёнки на новоизобретаемых гербах рабочих городов и даже «наукоградов». А если город послушать…

9. Да, мифы можно производить. Это, вероятно, органичное для краеведа трудоустройство: мифологическое описание местности. Да и что же такое, если не производство мифов, изобретение разнообразной местной символики, сопровождающие её городские легенды, предания? Краеведение, и прежде всего самое развитое его направление – краеведение историческое, естественно мифологизирует обитаемые места. Такой производство мифического (1) укореняет, т. е. формирует чувственную связь сознательного существа с некоторым данным историко-культурным ландшафтом[6], (2) насыщает повседневную жизнь «элементами традиции», т. е. продолжения ранее существовавшего и бывшего (имевшего бытие) здесь. Мифология конкретизирует жизнь, насыщая смыслами нахождение в данном пространстве (месте). Но как изящны, продуманы и при том безжизненны бренды городов, придуманные людьми, которые не любят историю этих городов!
 
10. Можно и так сказать: краеведение – местная история и география, прошиваемые мифопоэтической тканью в конкретное ментальное образование, определяющее смыслы проживания населения «здесь и сейчас». Рациональность знания не связана напрямую с его экзистенциальной значимостью.

11. Перспектива развития краеведения: образное (не поэтическое!) краеведение, эстетика местных пространств, экзистенциальное краеведение, нуменозное (в основе, но только в основе – «сакральное») краеведение. Выявление сред, где дышится особым образом, думается иначе, живётся всерьёз; выявление этих сред прямо у себя дома.

12. Миф территорий между Чусовой и Тоболом отличается от мифа земель, грубо говоря, восточнее Тобола. То вот – Урал, а там – Сибирь. Где Сибирь начинается, понятнее, чем где она заканчивается (в Чите? на Амуре? На Зее?) Но с чего начинается Сибирь? Каков базовый миф этих территорий, этих земель? Для меня – граница, фронтир. Это земли, куда люди-из-цивилизации только-только пришли. Эти города построены вчера, эти заводы пущены тоже вчера – в больших цивилизационных масштабах, конечно. Я работаю в университете, и мне смешны разговоры некоторых коллег о том, что высшее образование здесь вовсе и не высшее, мол, университет – никакой это не университет, и так далее: да посмотрите в окно, здесь же ещё вчера ничего не было. А вы хотите качество. Да всё же ещё только начинается!.. Фронтир!.. В общем, жизнь здесь – это жизнь там, где ещё совсем недавно была граница, и дело не в абсолютном возрасте городов, а том, что при пограничной жизни сначала надо закрепиться, потом выжить, и тут не до культурных излишеств, а уж потом, в перспективе, можно будет (когда-нибудь) и о многом подумать… Это тонкое ощущение чуть более открытого будущего не лишено романтизма. Для некоторых заинтересованных в этом натур, такое ощущение, думаю, должно нарастать при движении на северо-восток; интересно, как это переживается в Магадане (должно же!); для этого надо съездить и посмотреть.

13. Какой миф о своём месте вырастишь, с краеведческими книгами или без них, с тем (в том) и жить. Краеведение – один из немногих видов гуманитарного знания, исчезающий без эмоционального отношения к предмету. Краеведение превращается в локальную историю, местную географию, регионалистику и т. д., каждая со своим демоном, а проживание пространства тут же обнаруживает себя происходящим где-то в других средах.
Вот, Дмитрий Замятин – о географии, но то же самое можно написать и об истории (а родство «спациалиста», о котором он пишет, и краеведа просто разительное): «Любое описанное место или страна до сего дня – среди размещаемых в пространстве топографии предыдущих локальных описаний; место есть место его описания. размещаемое и локализуемое этим описанием в строго расчисленном на квадратики-ячейки топографическом пространстве. Согласно древнему и не нарушаемому обычаю, местные достопримечательности, объекты культурного наследия, достопримечательные места сами по себе тоже облекают в хрустяще-блестящую упаковку традиционного страноведческого описания. Всё это можно назвать симовлами территории. Географический спациалист неизбежно относится к ним как сторонний наблюдатель. Потому что все доступные его воображению символы территории неизменно оказываются просто вырезанными из бумаги и картона, социологически массовидными и стандартными, плоскими фигурками, о которых он не может думать без содрогания. (...) Не бывает достопримечательного места, которое не было бы в то же время местом безличным и однообразным. И подобно тому, как символы территории не свободны от процесса безликой стандартизации, фиксируемого даже самым пространным и оригинальным путеводителем, не свободен от него и процесс традиционного описания территории, благодаря которому они переходили из рук в руки, из одного слоя пространства в следующий. Поэтому по мере возможности географический спациалист отстраняется от него. Он считает своей задачей чесать географию против шерсти»[7].

14. Какой миф о своём месте вырастишь, с краеведческими книгами или без них, с тем (в том) и жить. Юрий Андрухович: «Але я маю інакшу перспективу. Точнише, не маю її, бо перебуваю тут, усередині. Це моя територія, це мій підозрюваний і зневажуваний світ, фортечні мури навколо нього давно повалено, рови засипано історичним хламом і культурним смиттям, якоюсь битою порцеляною, гуцульскими кахлями, моя лінія оборони – це я сам, але в мене немає іншого виходу, як тільки боронити цей шматок, цей капоть, ці клапті, що разлазяться навсібіч»[8].

_______________

1. Тут я бы не стал винить власти в такой форме символического престижного потребления: студенты-социологи не менее увлечённо обсуждают чаемую столичность собственных городов на студенческих конференциях, как и высокопоставленные чиновники – в телеинтервью.
2. См. о «чтении» места»: Митин И. Место как палимпсест // 60 параллель, 2008., №31.
3. Но при этом и имени-то для этого пространства подходящего ещё нет. Это делает культурную ситуацию прямо-таки захватывающе интересной для исследователя, которому, впрочем, придётся предложить свой собственный язык описания. См. Ушакин С. Бывшее в употреблении: постсоветское состояние как форма афазии // Новое литературное обозрение. 2009., № 100.
4. Каганский В. Л. Россия. СССР. Россия. СССР? // 60 параллель, 2009. № 35.– С. 68-75.
5. Переслегин С. Новые карты будущего. – М.: АСТ, 2009.
6. Ландшафт, включая в него и урбанистическую среду, всегда случаен для того, кто здесь родился, и не всегда произвольно выбран тем, кто сюда переехал. Как ощущают его тот и другой – не имеет отношения к тому, останутся ли они здесь жить физически или уедут.
7. Замятин Дм. О понятии «география» // Социологическое обозрение. №1, 2010. – Т. 9. – С. 98-99.
8. Юрій Андрухович. Дезорієнтація на мисцевості. – Івано-Франкивськ: Лідея-НВ, 2006. – С. 123.

Copyright © Журнал "60 параллель"
Автономная некоммерческая организация "Центр культурных инициатив Сургута"