К концу семидесятых годов современникам казалось вполне очевидным,
что Россия больна. Спорили лишь о том: какова болезнь и чем её лечить?..
Да что же происходило?
Вроде бы всё шло чередом: росли города,
бурно раскидывались во все стороны железные дороги,
дельцы нагребали состояния, крестьяне бунтовали,
помещики пили чай на верандах, писатели выпускали романы,
и всё же с этой страной творилось неладное, какая-то язва точила её.
Всю Россию томило разочарование.
Разочарованы были в реформах, разочарованы в балканской войне, власть разочаровалась в своих силах, народолюбцы разочаровались в народе.
Появилось много людей, уставших жить.
«Русская земля как будто потеряла силу держать людей!» – говорил с горечью писатель, что стращал всех тарантулом.
Юрий Трифонов. Нетерпение
And there’s no tellin’ who that it’s namin’
For the loser now will be later to win
For the times they are a-changin’.
Bob Dylan
…Вот зачем надо говорить о «сообществах».
Современная Россия живёт ещё в состоянии, как его называют антропологи и политологи, «пост-советского общества». Советское общество как особый тип общества исчерпало себя изнутри, закончилось, а нечто новое, сопоставимое по целостности и конкретному единству (в общем, по стилю – каждое «особое» общество имеет свой узнаваемый стиль) так и не началось. Поэтому многие говорят про нехватку (жизненных, экзистенциальных) смыслов и тем более про нехватку языка, чтобы говорить о них, о современном российском обществе. «Ощущение необходимости поиска «нового начала», осознание смысловой «неопределённости «и «когнитивного вакуума», иными словами чувство утраты значимых ориентиров, нередко символизировались как дезинтеграция самой речи, как недостаток символических форм, которые казались не приспособленными…». Это состояние «пост-», может быть, и не придёт к чему-то принципиально новому, сопоставимому по смысловой мощности с тем, что было, а значит, станет только хуже. Неспособность языка, используемого в общественно значимых коммуникативных событиях, схватывать происходящее плюс слабость самих общественных коммуникаций – проявление отчуждения, которое для многих жителей страны стало уже таким привычным, что и не понятно, как могло бы быть по-другому.
Карл Маркс, наследник немецких романтиков, писал об «отчуждении» как о противном человеческой природе, унизительном состоянии, которое надо преодолеть (и тогда начнётся настоящая человеческая история, писал он). А мы живём в весьма даже отчуждённом обществе, и мало кто может или пытается вообразить, как могло бы быть иначе. Для обществоведов не секрет, что такие самовоспроизводящиеся отчуждённые отношения – это что ни на есть подлинное советское наследие.
Поэтому что-то не видно каких-либо активных обсуждений альтернатив общественного развития; телевизионные и сетевые споры о том, в какой мере «начальство» (в широком смысле слова) должно или не должно регулировать жизнь так называемых политических партий или как сделать так, чтобы молодые люди не становились инвалидами в отделениях милиции/полиции – это не разговоры об общественных альтернативах или об общественном развитии. Для этого не хватает и языка, и желания, причём именно желания не только начинать дискуссии, но продолжать их и развивать, добиваться нового понимания, видения, новых перспектив. В общем, «громада двинулась, и рассекая волны, плывёт» уже давно, и неизвестно куда, и мало кому интересно – куда «на самом деле» она плывёт, и насколько это «где-то» далеко от желаемого пункта назначения – и вот это состояние массовой неопределённости и есть пост-советское состояние. Образов этого обыденного, всеобщего отчуждения много в современном российском искусстве, например, почти всё творчество кинорежиссёра Алексея Балабанова, полагаю, посвящено его визуализации.
Размышляя над такими темами, как заявленное в этом году «общественное самоосознавание», постоянно приходится преодолевать два мощных соблазна. Во-первых, видно ведь, что «не всё так плохо» – и дискуссии такие идут, и есть люди, усиленно занятые разработкой общественных альтернатив (см. рецензию на книгу «От обывателей к активистам» Михаила Немцева и Ирины Абдуловой и отчёт Романа Евстифеева в этом номере). Но вопрос в том, почему такие локальные «точки развития» не сливаются в социальную сеть, не образуют влиятельные общественные движения (опять же, кроме случаев стихийной самоорганизации на городском и региональном уровне, как мы видим, сравнительно легко подавляемых – можно посмотреть на продолжающуюся и безуспешную борьбу «движения – 31» за право собираться в центре города без ведома городских властей). Как общественное воображение может стать массовым процессом – и может ли? Поскольку говоря о таких ненаглядных процессах с таких кратких, мы пользуемся всегда представлениями приблизительными, так как любые утверждения о том, что «есть» или чего «нет», всегда имеют контрпримеры. А нам надо увидеть тенденции, и как договориться о мере и степени? Проблема.
Во-вторых, обсуждение общественных проблем, и общения между разными представителями общества, в частности, привычно и почти неизбежно следует схеме ассиметричных отношений «власть/подданные». И эта схема, не превращаясь в какую-либо методологию собственного социального анализа (опять же, мало кто ставит пред собой задачу разобраться «что происходит на самом деле»), блокирует другие возможные взгляды на то, что есть. И так трудно удержаться от того, чтобы воспринимать общественные изменения как происходящие либо по воле (просвещённого) стратегически мыслящего «начальства» (некоторые называют это «проектным подходом»), либо как реакцию (обычно протестно-негативную) на эти «стратегические шаги». Интеллигенции так думать просто и привычно , а для начальства – самоутешительно. Начальник – это фундаментальный субъект общественных изменений и «привилегированный объект» общественного же воображения. Тогда и путь в будущее выстраивается через его кабинет, а поскольку условный начальник в этот кабинет не пускает, постольку наше общее будущее – это не нашего ума дело. «Какое-то» оно, конечно, случится. Творимое неведомо кем и как.
Принципиальная позиция автора этой статьи (буду говорить от себя) состоит в том, что, во-первых, продуктивное обсуждение общественных изменений должно опираться на анализ происходящего (в котором нельзя опираться только лишь на здравый смысл ) – и это «начальствоцентрическая» логика, при всём её правдоподобии и соответствии повседневному опыту, всё-таки не покрывает собой всего многообразия общественных отношений, это лишь один из возможных концептуальных подходов. Во-вторых, если и есть у «нас» какая-то перспектива, то она станет возможной, когда какие-то миры совместной и подлинной жизни будут найдены, выстроены и обустроены вне этих отношений к власти и по поводу власти. Сбоку от «вертикали власти».
Поэтому размышления об общественных отношениях сейчас должны быть максимально деполитизированы. Но не в смысле обеспечения их позитивности и благонамеренности, а в смысле выхода из системы координат, задаваемых осью отношений власть/народ. Другими словами, надо в размышлениях о настоящем и будущем, и о смысле своих дел выходить за пределы московской (имперской) политики к общественной культурной политике, которая вообще не является «политикой» в привычном массовом словоупотреблении.
Полный текст статьи читайте в №2 (41), 2011